|
ПУТЬ К ЦВЕТАЕВОЙ
Ирма Кудрова
Вопрос, с которым ко мне постоянно обращаются, меня саму ставит в тупик: почему вы занялись Цветаевой? Что заставило выбрать именно ее судьбу и ее поэзию как предмет литературных занятий и почему так надолго она заняла ваше внимание? Рационального ответа я найти не могу. Шучу в ответ: 'необъяснимо как любовь'. Но это и в самом деле так. У той же Цветаевой где-то сказано: не мы выбираем наших героев - это они нас выбирают: Что-то тут угадано, хотя: Хотя я потому и пишу свои книги, что уже написанные мне чаще всего не нравятся. Между тем их авторы тоже могут сказать, что их 'выбрала' героиня.
Лучше обратиться к фактам.
Я работала в Пушкинском Доме (Институт Русской Литературы Академии Наук СССР), когда на горизонте вдруг зажглась звезда Марины Цветаевой. Первые ее стихи я прочла перепечатанными на бумажных листочках. Потом однажды на стенде новых поступлений в библиотеке института увидела сборник научных трудов какого-то американского университета и в нем - странные письма той же Цветаевой, адресованные некоему Юрию Иваску. Странны они были и по стилистике, и по манере общения с адресатом. Чем-то привораживали, как и ее стихи, но я еще и не пыталась понять, в чем дело. О ней самой почти ничего не было известно, кроме трагического ее конца. Но очертания необычайной личности и чара поэзии были уже неоспоримы. То была чара личности независимой, волевой, дерзкой, решительно ни на кого не похожей. Такие всегда меня притягивали к себе. Я не терплю и теперь 'овечьего' и безликого в девчонках, что, по моему мнению, оправдывало испокон веков упрочившуюся в общественном мнении 'второсортность' женского пола. А тут звучал голос человека, обладавшего потрясающей независимостью от чужого мнения, уверенностью в себе и сознанием полной самодостаточности.
Прошло еще немало времени, и в некий неуследимый момент я сказала себе: это - мое. Я хочу над этим думать, я хочу дознаться, в чем тут дело и с чем это связано. И кажется, я хочу об этом написать.
А ведь я была вовсе не из тех, кто бредит поэзией, но всегда завидовала людям, помнящим наизусть множество стихов. На нашем курсе, когда я училась на филологическом в Ленинградском университете, была элитная группка студентов, составлявших время от времени популярные тогда у нас викторины. Чья это строка? Кто продолжит дальше? А кто автор вот этих стихов? А что еще написал этот поэт?.. По-моему, только они и знали ответы на свои загадки. Я чувствовала себя полной невеждой, но мне доставляло удовольствие слушать их, открыв рот.
Но жажда узнать натыкалась в ту пору на полное отсутствие материалов. Теперешний студент, избирающий для курсовой работы или диплома тему, связанную с Цветаевой, протянет руку, снимет с полки нужный том, прочтет тексты - и комментарии к ним - и письма, относящиеся к тому или другому периоду. И - твори, выдумывай, пробуй! Разве что он рискует сесть в лужу, выбрав среди статей и монографий первую попавшуюся. Риск немалый - бог весть что он там может прочесть! Но все равно - подано на блюдечке, и дальше уж дело нравственного и интеллектуального слуха отличить 'трактовки' и школьное упрощенство от истины и достоверности.
Мое поколение причащалось к цветаевскому наследию гомеопатическими дозами, по чуть-чуть, с жадностью ловя новые публикации то прозы, то стихов, то пьес, то писем - в разных периодических изданиях и рукописных списках, выпрошенных у коллекционеров. В этой постепенности была своя прелесть - и свои плюсы. Мы входили в цветаевский мир постепенно, то восхищаясь, то застывая в шоке и столбняке, то отчаиваясь понять: слишком уж непривычно было то, что и как она нам сообщала.
Первой моей работой, связанной с цветаевской темой, стала статья рецензия в журнале 'Звезда ' на книгу воспоминаний Анастасии Цветаевой. Случилось это еще в 1976 году. А тремя годами раньше, будучи в Москве в командировке, я отважилась придти к дочери Цветаевой Ариадне Сергеевне. Она поместила тогда свой адрес в Литгазете с просьбой присылать ей воспоминания о матери и ее тексты. Результатом этого моего визита была публикация в 'Звезде' (тогда я уже работала там) трех небольших прозаических произведений Цветаевой, ранее не публиковавшихся.
При встрече я спросила А. С., написала ли она воспоминания о матери. И услышала в ответ: 'А Вы представляете себе реального издателя таких воспоминаний?'
Вскоре мне удался хитроумно задуманный план. Я сочинила текст, автором которого якобы была А. С. Текст-'заявка' предлагала редакции журнала воспоминания о Марине Цветаевой, которые будут написаны дочерью поэтессы по памяти и сохранившимся дневникам давних лет. Я наугад проставила объем - чтобы не напугать нашего Главного - 4 авторских листа и наугад поставила срок представления готовой рукописи. Далее фокус состоял в том, чтобы подловить Главного (им был тогда Г. К. Холопов) в хорошем расположении духа - и подсунуть якобы пришедший по почте текст 'заявки'. Все удалось в лучшем виде!
В Москву на адрес ни о чем не подозревавшей А. С. пришел уже договор на официальном бланке. Ни слова в ответ не пришло от А. С., но ровно в срок и ровно в обозначенном объеме из Москвы пришла рукопись. То была первая часть воспоминаний А. С. Эфрон о матери. И они были опубликованы в 'Звезде' в 1973 и 1975 годах. Этой историей я горжусь, пожалуй, больше, чем своими собственными статьями.
Первой статьей о творчестве Цветаевой была та, что появилась в 1977 году в журнале 'Север'; она называлась 'Если душа родилась крылатой:'. Статья имела резонанс: меня очень порадовал одобрительный отклик, пришедший из Америки от человека, знакомого с Цветаевой лично - Юрия Иваска (мы с ним потом еще некоторое время переписывались), а также ободряющее письмо Вениамина Каверина.
Я перемежала занятия биографией попытками писать о цветаевских стихах и прозе. Меня больше привлекало размышлять над ее творчеством, но редакции, как прежде, так и теперь несравненно охотнее принимают что-нибудь биографическое, упорно уклоняясь от разговора поэзии: читателю это, считают они, скучно и непонятно. Вот откуда преобладание биографических работ о Цветаевой, на что время от времени сетуют иные. Если работаешь, хочется все же - не в стол!
Первой моей книгой стала 'Версты, дали :', вышедшая в 1991 году в Москве - книга об эмигрантских годах Цветаевой. Я начала, таким образом, издавать биографию 'с середины', потому что о молодой Цветаевой продолжала выпускать всё утолщавшиеся 'Воспоминания' сестра Анастасия, а в хорошей книге Виктории Швейцер именно годы чужбины были освещены слишком бегло.
В 1991 году Е. Г. Эткинд пригласил меня участвовать в международном симпозиуме, посвященном 100-летию Цветаевой. Он состоялся в США в Нортфилде (штат Вермонт) летом того же 1991 года. Е. Г. 'вывез' тогда из России на первую международную встречу тех, кто к тому времени уже проявил себя достаточно серьезными работами о Цветаевой - Белкину, Саакянц, Коркину. Через год уже в Париже прошла вторая международная цветаевская конференция - российское цветаеведение выбиралось из 'катакомбного' своего периода, сумев накопить немалый багаж, но качество наших работ оставляло желать лучшего.
Перестройка открыла доступ к архивам КГБ. Благодаря этому в новом свете предстали последние годы жизни поэта. Вскоре в издательстве 'Независимая газета' вышла в свет моя книга 'Гибель Марины Цветаевой'. Однажды мне удалось издать и некоторое число моих статей о цветаевском творчестве - они вышли под совсем не подходящим, случайным названием 'После России' в Москве в 1997 году.
Теперь, кажется, 'довела' - биографию, и, даст Бог, книжку о цветаевском творчестве. Пора подбивать итоги. Сделала что могла, пусть следующие сделают лучше...
|
