|
ОТ АВТОРА
Есть две вещи, которые - может быть, в не меньшей степени, чем знание материала - необходимы для работы над биографической книгой: любовь к ее герою и способность внутренне самоотождествиться с ним.
С первым проблем не было. Автор этой книги всегда с нежной любовью относился к Ломоносову, его эпохе, трудам - прежде всего, конечно, литературным трудам. В ходе работы с материалом, при знакомстве со все новыми изгибами мощной и противоречивой личности героя я все больше был им заворожен. Даже в своих слабостях (а я с самого начала решил не затушевывать их), даже в своей неправоте (я не считал необходимым становиться автоматически на сторону своего героя в любом конфликте) он ярок, трогателен и величествен, как весь русский XVIII век. Масштабы его замыслов и трудов не могут не впечатлять, а недостатки и неудачи лишь придают ему человечности.
Гораздо сложнее обстояло дело со вторым условием. Я не был уверен, что всегда смогу проникнуть во внутренний мир Ломоносова, понять его психологию, осознать мотивы его поступков. Я только твердо знал, что мой личный опыт для этого не годится. И тут мне неожиданно пришел на помощь опыт, если можно так выразиться, исторический, - опыт советской эпохи. Вспоминая свое общение с ровесниками моих родителей, моих дедушек-бабушек, я невольно находил в них некоторые черты, родственные Ломоносову и его современникам: может быть, потому, что история России циклична, и советская эпоха в некоторых отношениях 'накладывается' на первую половину и середину XVIII века. Ведь и Петровские реформы были в своем роде попыткой революционной, насильственной модернизации страны, насильственного прорыва в будущее. Эта модернизация, далеко не во всем удавшаяся, требовала от человека полного самопожертвования. Ломоносов жил, когда этот проект уже переживал кризис, но еще продолжал действовать.
Именно поэтому Ломоносова в советское время так любили. И именно поэтому то, что писали о нем в советское время, часто кажется нам странным и неприемлемым - как и то, что писали в XIX веке. Такие времена и такие фигуры нуждаются во взгляде со стороны, но все же не совсем стороннем, взгляде пристрастном и родственном. И сейчас самое время для такого взгляда.
В течение полувека после смерти Ломоносова один за другим появлялись многословные панегирики покойному. Их сочиняли виднейшие писатели эпохи - от Николая Новикова до Ипполита Богдановича, от адмирала Шишкова до Батюшкова и его учителя Михаила Муравьева. Даже Елагин, при жизни 'Телелюя' обменивавшийся с ним грубыми пашквилями, спустя несколько лет по кончине Михайлы Васильевича сказал в его адрес свою порцию выскопарностей. Только Сумароков упорно продолжал полемизировать с покойным, но в 1777 году его не стало.
Суть всех этих панегирических текстов хорошо передана одним державинским четверостишием:
Се Пиндар, Цицерон, Вергилий - слава Россов,
Неподражаемый, бессмертный Ломоносов.
В восторгах жарких он где раз взмахнул пером -
От пламенных картин доселе слышен гром.
Разумеется, поминалось и о 'науках' - науках вообще, без уточнения. Для дворян-гуманитариев все это было более или менее темным лесом. Сложилось устойчивое мнение, что Ломоносов занимался естественнонаучными исследованиями 'по обязанности' или 'в часы досуга' и лишь в художественное творчество, филологические, исторические труды вкладывал душу.
Только Петр Иванович Челищев в несколько неуклюжих, но искренних стихах перечислял едва ли не все занятия холмогорца:
С Невтоном исчислял в морях - алгебры груз,
В хаосе вихрей был Картезию соперник,
Схватил рукою цепь комет и звезд союз,
Держал что Птолемей, и Тихобрах, Коперник.
Челищев установил Ломоносову на Куроострове памятник - пирамиду, украшенную резными изображениями; лира там соседствовала с глобусом и астролябией.
Друг Челищева, Александр Николаевич Радищев, был строже к Ломоносову-естествоиспытателю. Впрочем, и в филологических вопросах Радищев, 'по отвращению от общепринятых мнений' (Пушкин), готов был поддержать осмеянного всеми Тредиаковского. Осуждал он Ломоносова и за 'лесть царям'. В этом автор 'Путешествия из Петербурга в Москву' был не одинок. Вот что писал, скажем, рано умерший поэт Андрей Тургенев (1781-1803): 'Смею сказать, что великий Ломоносов, творец русской поэзии, истощая свои дарования на похвалу монархам, много потерял для славы своей: Бог, природа, добродетели, пороки, одним словом, натура человека со всеми ее оттенками - вот предметы, достойные истинного поэта'. Это был взгляд из другого времени. Для современников Радищева и Тургенева 'предмет', тема стихов имела принципиальное значение и, главное, зависела от авторского выбора. Державин воспевал не абстрактную императрицу, а Фелицу-Екатерину, чей стиль правления и политика ему нравились; увидев вблизи 'подлинник со многими недостатками', он перестал посвящать ей стихи. Едва ли Ломоносов не знал о недостатках Елизаветы - просто это не имело отношения к делу.
Наряду с осмыслением деятельности Ломоносова, предпринимались попытки написать его биографию. Первые более или менее развернутые жизнеописания, не во всем точные, но содержащие важные житейские детали и колоритные подробности, принадлежат Штелину и Михаилу Веревкину; они были написаны в связи с подготовкой в 1780-е годы собрания сочинений Ломоносова.
Но в большинстве текстов XVIII - начала XIX века 'основатель русской поэзии' по-прежнему выступает на котурнах. Бытовые детали и житейские 'анекдоты' заинтересовали исследователей лишь спустя полвека с лишним после смерти Михайлы Васильевича, когда уже мало кто мог его вспомнить. Биографы повторяли чьи-то слова, воспроизводили 'предания'. В том числе и такое: 'Сказывают, что Ломоносов любил разгорячать воображение свое и ум крепкими напитками'. Об этом впервые написал в 1822 году историк В. М. Перевощиков. После этого в течение всего XIX века эта тема (ставшая в советское время табу) увлеченно обсуждалась. В качестве курьеза можно вспомнить строки из стихотворения поэта Евгения Милькеева 'Русское вино' напечатанного в 1842 году (этот 'гимн сивухе' вызвал, между прочим, негодование Белинского):
Ты ли, славный Ломоносов,
Сын убогий рыбака,
Непонятный для вопросов
И бессмертный для венка,
Ты ль не ведал чаши мирной,
Как науку пожинал,
И с торжественностью пирной
В небо крылья простирал?
Нет, паря к богам и свету,
Знал ты творчеством вино:
Жизнь Ломоносова стала в эту эпоху предметом не только поэтического осмысления, но и прозы, и драматургии. Первым опытом стала, вероятно, незамысловатая комедия кн. Александра Шаховского 'Рекрут-стихотворец' (1815). Сюжет ее таков: некая Роза не может выйти замуж за своего любимого Михеля, потому что ее держит взаперти отчим-трактирщик. Михель отправляется в столичный город на поиски справедливости и по дороге встречает 'молодого русского стихотворца, который учился в Марбурге'. По ходу дела 'гусарский вахмистр Трумф' обманом заставляет 'молодого русского стихотворца' вступить в прусскую службу. Михель устраивает ему побег, а в благодарность 'русский стихотворец', тоскующий по своей оставленной в Марбурге Лизхен, помогает ему соединиться с Розой.
Гораздо интереснее биографический роман Ксенофонта Полевого 'Михаил Васильевич Ломоносов' (1836), переиздававшийся до конца XIX века. В этом романе выражено то, что знали и думали о Ломоносове люди эпохи романтизма. Стихи Ломоносова они уже почти не ценили: 'несчастная половина XVIII века: когда Вольтер был Аполлоном: когда верили, что поэзии можно учиться' была для поклонников безотчетного вдохновения временем для поэзии убийственным; на взгляд Полевого, Ломоносов был скорее поэтом в своем ученом творчестве, чем в одах. Что касается фактов, то, хотя Полевой явно собирал материал для своей книги, читал уже опубликованные к тому времени документы, его представления довольно наивны, а художественный вымысел беспомощен. Например, описывается, как в Марбурге Ломоносова совращают и вовлекают в кутежи злые бурши Клугеман и Шпрингнагель. Добродетельный Виноградов уговаривает друга пойти домой, Ломоносов не слушает его и после горько раскаивается. И, разумеется, Тредиаковский (как и в примерно тогда же написанном 'Ледяном доме' Лажечникова) изображен воплощением подлости и бездарности.
Один эпизод особенно привлекает внимание: это - изображение ссоры Ломоносова и Миллера из-за 'Происхождения народа и имени российского'. Мы помним, как обстояло дело в действительности; а вот как изображает его Полевой: Ломоносов хотел произнести панегирик императрице на торжественном заседании Академии. Но Канцелярия предпочла Миллера, который задумал речь о скандинавском происхождении Рюрика и варягов. Ломоносов написал на Миллера донос, и его речь была уничтожена. Таким образом, Полевой приписывает Ломоносову подлый поступок, которого тот не совершал (если, конечно, не считать мнение, высказанное в ходе открытой научной дискуссии, доносом), чтобы затем многословно оправдывать его 'нравственное падение': 'Чувство ненависти к иностранцам, безотчетное и даже извинительное в то время, увлекло его дальше границ чести'.
Еще в конце XVIII века стихи Ломоносова прочно вошли в школьную программу. Как все хрестоматийные стихотворения, они становились предметом пародий и перелицовок. Из произведений Ломоносова чаще всего везло в этом смысле 'Оде, выбранной из Иова'. К примеру, Сергей Марин, поэт и офицер Семеновского полка, в своей пародии на ломоносовскую оду высмеивал императора Павла I, который, как и его отец, был суров к гвардейцам:
О ты, что в горести напрасно
На Бога ропщешь, офицер,
Шумишь и сердишься ужасно,
Что ты давно не кавалер,
Внимай, что царь тебе вещает,
Он гласом сборы прерывает,
Рукой он держит эспантон;
Смотри, каков в штиблетах он:
Начиная с 1830-х годов Ломоносова поднимают на щит представители всех спорящих эстетических школ и политических течений. Для романтика Эдуарда Губера он - гениальная личность, непонятая 'толпой'. Для поэта и критика Степана Шевырева, одного из идеологов николаевского официоза, он - поэт державы, воплотивший в своем творчестве идеалы православия, самодержавия и народности. Для славянофила Константина Аксакова - защитник национального начала, враг академических 'немцев', оппонент Миллера и Шлецера. Для западников - поборник западного просвещения. Для 'людей 1860-х годов' (например, для видного историка литературы, профессора Н. Н. Булича) - сторонник связи науки с практикой, борец за право на образование для простолюдинов, ценный прежде всего своей 'сознательной любовью к народу'. Для церковных риторов (например, для архимандрита Александро-Невской лавры Никанора) - человек, выпестованный Славяно-греко-латинской академией, автор духовных од и 'Предисловия о пользе книг церковных', примиривший современную науку с заветами православия.
В этом смысле любопытен спор о Ломоносове между славянофилом Н. В. Савельевым-Ростиславичем и Белинским. Первый восхвалял Ломоносова-историка за то, что тот, 'имея предшественниками только Байера с Миллером, игравших созвучиями, и Татищева, чуждого высшей исторической критике - силою собственного воображения вознесся до такой высоты, что смог построить такую замечательную теорию нашей и общеславянской истории'. Но увы! 'Глас человека благородного, вставшего на защиту народности, не нашел отклика между современниками: они увлечены были пристрастием к направлению исключительно западному'. Затравленный, Ломоносов 'пал в борьбе за независимость русской мысли'. Белинский не без остроумия отвечал на это, что 'Ломоносов не падал, сколько нам известно, и умер своей смертью, незадолго до этого осчастливленный визитом Екатерины II: Дай Бог всякому так падать! Правда, Ломоносов умер прежде времени, но это по собственной вине, вследствие некоторого пристрастия к некоторому варяго-русскому напитку, а совсем не потому, что его кто-нибудь преследовал за независимость русской мысли'. Что же до истории, то 'немецкие ученые, с которыми он так опрометчиво, так запальчиво и так неосновательно вступил в спор, стояли в отношении к истории, как к науке, неизмеримо выше его: Я не вижу уголовного преступления со стороны Ломоносова в том, что он ввязался не в свое дело, но как не стыдно г. Савельеву-Ростиславичу видеть тут что-то, кроме пустой риторики?' ('Неистовый Виссарион' преклонялся перед позитивной 'немецкой наукой', но сам был, конечно, торопливым в оценках и нетерпимым русским самородком - только менее образованным, чем Ломоносов:)
В 1860-е годы труды и публикации А. А. Куника, П. П. Пекарского, П. С. Билярского, В. Н. Ламанского, С. М. Соловьева позволили восстановить полную картину официальной, служебной жизни Ломоносова. Биография, написанная Пекарским и включенная во второй том его 'Истории Академии наук в Петербурге', неизмеримо возвышалась по полноте и точности над всем, написанным прежде, да и поныне не утратила значения.
Белым пятном оставались, однако, труды Ломоносова-естествоиспытателя. Первыми, кто занялся их анализом, были астроном Д. М. Перевощиков (брат помянутого В. М. Перевощикова), врач и востоковед Г. И. Спасский и известный историк науки Н. М. Любимов, автор книги 'Ломоносов как физик' (1855). Выводы их были сдержанны: Михаил Ломоносов интересен как участник научных дискуссий своего времени, как человек, умевший понимать актуальные вопросы естествознания и правильно их формулировать - не более того. Однако в конце века этот взгляд был скорректирован, так как некоторые теории Ломоносова, которые казались неверными и устаревшими (например, о кинетических причинах теплоты или волновой природе света), неожиданно приобрели актуальность. Научное наследие Ломоносова было заново просмотрено и оценено В. П. Вернадским и особенно Б. Н. Меншуткиным. В 'Очерках по истории Академии наук' (1915) Вернадский так определяет значение Ломоносова: ':Мы видим в нем предшественика современной химии, одного из немногих лиц, в руках которых были в то время точные приемы геологической мысли, первоклассного физика: проникавшего далеко в глубь научной мысли последующих поколений'. В 1930-е годы благодаря трудам П. Н. Беркова и Г. А. Гуковского была заново изучена и поставлена в более полный исторический контекст поэзия Ломоносова, изучены в деталях его взаимоотношения с Сумароковым и Тредиаковским. О том, что и стихи, и личность его были в ту пору актуальными и живыми для думающих и чувствующих людей, лучше всего свидетельствует стихотворение замечательного русского поэта Сергея Петрова, написанное в 1934 году, в молодости, в сибирской ссылке, - его начальные строки стали эпиграфом к нашей книге. Приведем еще несколько строф:
Слово славы между прочим
ты вписал себе в итог,
над столом клоня рабочим
пукли мудрой завиток.
Век, идеями чреватый.
пал, как хмурая пора,
под полет витиеватый
лебединого пера:
: Над тобою, трудолюбцем,
первый рокот лирных струн.
И Нептун грозит трезубцем,
и свергает Зевс перун.
А когда природа кучей
свалит все на дно ночей,
ты, парик закинув в тучи,
гром низвергнешь из очей.
Позднее, в послевоенные годы, Михайло Васильевич был во многом превращен в икону, в своего рода Ленина-Сталина русской науки, лишенного человеческих слабостей и правого в любом споре с любым оппонентом. В общем-то канонизация Ломоносова именно в эту эпоху - явление закономерное. Более того, канонизация эта имела большие положительные последствия: перечислять ломоносоведческие труды, появившиеся после 1945 года, можно бесконечно. Но огромный фактический материал, собранный исследователями, однобоко и тенденциозно интерпретировался. С годами, конечно, картина несколько смягчалась. Научные и литературные противники Михайлы Васильевича уже не обязательно объявлялись 'врагами России' или 'бездарностями'. Но, скажем, Шумахер и Тауберт, люди со множеством недостатков, но имеющие свои заслуги перед русской культурой, демонизируются даже в книгах начала 1990-х годов.
Лучшим из всего написанного в советское время о Ломоносове остаются труды А. А. Морозова. Его большая биографическая книга, впервые вышедшая в 1950 году с предисловием С. И. Вавилова, не могла не нести отпечатка эпохи. И все же она производит сильное впечатление цельностью и связностью изложения и тем, как автор, владевший огромным материалом, сумел выбрать главное, коренное, - главное по тогдашним представлениям, конечно. Еще ценнее, может быть, его книги 'Ломоносов: путь к зрелости. 1711-1741' (1961) и 'Родина Ломоносова' (1975). Знаток Русского Севера и филолог-германист, Морозов сумел поставить свои разнообразные знания на службу своей главной теме, которой стала биография Ломоносова. Достаточно сказать, что он был первым, кто сравнил 'Хотинскую оду' с 'Одой принцу Евгению' и вообще поэзию Ломоносова - с творчеством влиявших на него немецких поэтов. Э. П. Карпеев, Г. Е. Павлова. Г. Н. Моисеева, Е. Н. Лебедев, Н. А. Шумилов и другие исследователи продолжали труды Морозова. Но в книгах, выходивших массовым тиражом, по условиям времени не удавалось избежать тенденциозности и умолчаний. В беллетристических произведениях, в киносценариях этой тенденциозности было, конечно, еще больше.
Результат, если говорить о массовом сознании, был обратным задуманному: ходульный образ патриота 'без страха и упрека', созданный писателями и кинематографистами, оказался совершенно лишенным той мощи, того обаяния, которые присущи настоящему Ломоносову, и не вызывал ничего, кроме раздражения. Естественно, как противовес этой скучной мифологии в 1990-е годы стали появляться материалы другого рода - в основном статьи в газетах или интернете. Авторы этих материалов или взахлеб обсуждают любимую тему о Ломоносове - сыне Петра I (находя все новые 'неопровержимые доказательства'), или 'разоблачают' недавнего кумира.
Примерами 'разоблачительных' публикаций (претендующих на научную серьезность) могут служить статьи В. К. Новика 'Академик Франц Эпинус' (Вопросы естествознания и техники. 1999. ? 4; другой вариант текста, видимо, не прошедший редакционной 'цензуры', - на сайте www.cryptography.ru) и Дмитрия Верхотурова 'Неизвестный Михайло Ломоносов' (www.lebed.com). Статья Новика написана, кстати, по лекалам советских ломоносоведческих работ худшего сорта: академик Эпинус оказывается прав во всем и всегда, ему приписываются самые невероятные заслуги (например, он объявляется основоположником государственного образования в России на том основании, что некоторое время подрабатывал в Шляхетном корпусе), а обилие ссылок на архивные материалы маскирует неполноту и лукавство в изложении известных фактов и событий. Гонителю же Эпинуса дается следующая характеристика: 'Научная ценность исследовательских работ Ломоносова даже по меркам XVIII века как минимум - спорна. Его организационная деятельность (академический университет, гимназия, экспедиции) - малорезультативна. Деятельность в Академической канцелярии - сплошная цепь интриг, скандалов и жалоб в Сенат. Поведение в Конференции Академии и историю создания Московского университета - лучше обойти молчанием:' 'Как минимум спорна' и 'лучше обойти молчанием' - хорошие аргументы, но даже это пристойнее, чем откровенная клевета (утверждения, что Ломоносов писал жалобы в Сенат на своих оппонентов в естественнонаучных дискуссиях, только так и можно назвать). Верхотуров, сделавший предметом рассмотрения коллизию из-за писем Делиля к Миллеру, точен фактически, но антиисторичен в оценках. Отрицать порядочность Ломоносова на том основании, что он согласился принять участие в обыске у Миллера, или, скажем, лишать Миллера права называться благородным человеком потому, что он сек батогами своих ассистентов в сибирской экспедиции, - все равно что осуждать Платона и Аристотеля за то, что они были рабовладельцами. А разговор о 'ломоносовских традициях политического сыска и доносительства в Академии' - просто отрыжка культа Ломоносова в самые гнусные дни отечественной истории (но разве сам Михайло Васильевич в этом виноват?).
Наряду с такими материалами, впрочем, постоянно появляются работы, авторы которых пытаются объективно взглянуть на личность и эпоху Ломоносова с современной точки зрения, но и с учетом исторической дистанции. Особенно ценен в этом отношении энциклопедический справочник 'Ломоносов' (под редакцией Э. П. Карпеева), подготовленный Музеем Ломоносова в Музее антропологии и этнографии им Петра Великого в 1999 году, ставший первым шагом в создании новой биографии Ломоносова, отражающей представления и опыт человека уже постсоветской эпохи. Хочется надеяться, что и наша книга станет еще одним, пусть скромным шагом в этом направлении.
|
